Кризис средних лет

 

Только что вышедшая книжка Наума Ваймана «Ханаанские хроники» [1] стоит на стыке жанров. Можно ее читать как литературно-политический дневник человека, активно действующего в русско-израильском обществе, замечающего, социально ангажированного. Так сказать, наш Жюль Ренар и братья Гонкуры. Можно воспринимать как роман о кризисе среднего возраста, который переживает мужчина под пятьдесят, и тогда дневниковая форма – лишь художественный прием. Есть и другие варианты прочтения, о которых – ниже.

Наум, загорелый, фотогеничный и лысый здоровячок средних лет, замечательно поет Есенина под гитару, душа общества, хозяин обширной библиотеки, выпить с ним - одно удовольствие. Милая жена, симпатичные дети. Выпустил несколько книжек стихов. Но достаточно ли указанных положительных качеств для того, чтобы создать интересный дневник? Ведь дневник – будь-то «лирический дневник» или «общественно-политический» дневник - трудный жанр именно в силу его кажущейся легкости. Наступило 12 мартобря, выпил с Рабиновичем, закусили селедкой. Подумалось: какая все же гнида этот Рабинович! Записал это наблюдение и пошел дальше.

Люди, описываемые Вайманом, русские израильские литераторы, от Александра Гольдштейна до Александра Верника, конечно, замечательны на свой манер, но они пока не снискали такой славы и известности, чтобы поверхностные наблюдения за ними были бы интересны сами по себе, как интересны нам любые сведения о Достоевском или Сталине. Все же мы говорим о довольно мелкой окололитературной тусовке. Интересен ли нам искренний дневник, скажем, работника пожарной команды или санэпидемстанции, повествующий о его выпивонах с коллегами? Мне – не очень, если он не открывает глубины человеческих душ, не остроумен, не замечательно написан. В общем, какое нам дело, кто из них с кем пил и спал?

Но, может быть, перед нами - художественное произведение, лирический герой которого, «Наум Вайман», (не путать с автором Наумом Вайманом), мужик под пятьдесят, озабоченный признаком приближающейся старости, тоскующий с собственной приставучей женой, и спасающийся сексом на стороне? Тогда приходится сказать, что образ «Ваймана» Вайману не удался. Перечня сексуальных актов и мест, где оные акты происходили («Третьего утром перехватил ее в Ришоне и поехали в «Императорскую». Жара была давящей. Выглядела прекрасно. Три пистона хлопнул, потом поехал на работу. Вечером еще один жене, по инерции») еще не достаточно, чтобы ощутить сочувствие и эмпатию. Литература от милицейского протокола тем и отличается, что возникает эффект сопереживания.

Особый интерес для меня всегда представляют попытки передать израильскую речевую стихию, и в частности армейские реалии – средствами русского языка. К сожалению, Вайман пошел по тривиальному пути: длинные цитаты на иврите и приблатненная русская лексика. Меня она коробит, как и очень грубый пересказ израильской истории, вроде «Менахем Бегин, уродец и фразер, <…> подписал с египтянами жалкий мир». Вайману это кажется «лихим стилем Светония», а мне – арканзасской журналистикой из рассказа Марка Твена.

Политические сентенции Ваймана (или его лирического героя «Ваймана») настолько чудовищны и запредельны, что у меня закралось подозрение: «уж не пародия ли он?» Не хочет ли Вайман создать образ человека, бросающегося в фашизм на почве острой сексуальной неудовлетворенности? Узнав о теракте Баруха Гольдштейна, лирический герой восклицает: «<Он> совершил то, о чем грезилось горячечными от ненависти ночами. Надеюсь, что этот герой – не последний». Очень много ненависти – к «черножопым» марокканцам, к «арабчатам и арабушам». В какой-то момент герой книги осознает, что его взгляды – нацистские: «А ведь и я так <же, как Гитлер> думаю. Не попал ли я в дурную компанию?» Он держится: «Жгите, суки, клеймом фашизма!». Но его поиски не так энергичны, как у Маринетти, не озарены музой, как у Паунда, а по глубине уступают даже Розенбергу. В его системе мышления, как и у «братца-Гитлера», «царит монументальная пошлость в сочетании с практической изворотливостью и полной атрофией сострадания и юмора».

В общем, говоря словами Ваймана, «вышло что-нибудь эклектического». Хочется сказать ему, как в песне Беранжера, «ты сударь, пой, а не пиши».