|
ПОЭЗИЯ
ДАВИДА АВИДАНА
Хотя поэзия на языке иврит
насчитывает около трех тысяч
лет - от "Песни моря" в
книге Исхода, через псалмы и
пророчества, средневековую
испанскую лирику и до наших
дней -новая ивритская поэзия,
созданная в Палестине и Израиле
в нашем веке, большему
научилась от русской поэзии,
чем от древней и средневековой
ивритской поэзии. Это верно
даже в отношении поэтов "ханаанейской
школы", обращавшихся, как
Ратош, к древним ханаанским
корням иврита. И они
идеологически были местным
эквивалентом славянофилов (хорошо,
если не Тредьяковского и
Шишкова), а поэтика и у них была
"западная", то есть
восточно-европейская, и в
первую очередь русская.
Причина этой зависимости
понятна - многие ивритские
поэты нашего века родились и
воспитывались в России, и вне
зависимости от их симпатий и
антипатий (а я не хочу убеждать
читателя, что были одни
симпатии) другой поэзии не
знали. Национальная поэтесса
Израиля Рахель писала свои
первые стихи по-русски и сама
переводила их на иврит. Даже
классические переводы "Дон
Кихота" и "Тиля
Уленшпигеля" на иврит были
сделаны Бяликом и Шленским с
русского перевода. Поэтика
Бялика, с которой уже имели
возможность познакомиться
читатели ИЛ, и вовсе
представляется "русской",
почти переводной.
Александр Пэнн, красавец, поэт,
коммунист, первый любовник
подмандатной еврейской
Палестины, не только переводил,
но и копировал в жизни
Маяковского, правда,
предпочитая красную рубаху
желтой блузе. Давид Авидан, наш
современник, сверстник
Вознесенского, родился уже на
берегах Средиземного моря, но и
его стихи, и поэтическая
личность вполне понятны
русскому читателю. Он несколько
напоминает футуристов:
увлекается неологизмами,
техникой (его первый сборник
назывался "Обрубленногубые
краны"), бахвалится, как
молодой Маяковский, занимается
саморекламой, гордится знанием
карате, как понятно и по
следующим стихам:
почему
это по существу японцы
и
поныне затаили злобу на
американскую авиабазу
потому
что разбомблена была Хиросима?
Потому
что разбомблены были Нагасаки?
Чушь.
Все потому что не было поклонов
до и после как заведено испокон.
Из-за "русского влияния"
переводы Авидана на русский,
сделанные Савелием Гринбергом,
кажутся подлинниками. Гринберг,
специалист по Маяковскому и
бывший сотрудник института
Маяковского, поэт и выглядит
как поэт - красивый, высокий,
старый, с длинными седыми
волосами, он ходит по
Иерусалиму и охотно читает свои
стихи встречным русским
эмигрантам. Гринбергу и Авидану
повезло друг с другом - они
работали на одной волне -
русской революционной поэзии -
и до творческой встречи.
Гринберг пишет о поэзии Авидана:
"Это
лингводраматизированное
времяпроникновение", что
звучит по-бурлюковски.
Я не ношу часов из-за того,
что суставы моей левой руки,
обраслетенной часами,
напоминают мне
собаку в ошейнике. Гораздо
проще спросить который час,
и это достаточно хороший повод
для определенных
межчеловеческих контактов
в этом мире, чужом и угрожающем.
В общем, хорошие стихи. За его
саморекламой можно увидеть не
страсть торгаша, а задор шалуна,
его стихи все же интимны:
Ты
говорила со мной о любви, а я
говорил с тобой о деньгах
Я
говорил с тобой о деньгах а ты
говорила со мной о доверии
Я
говорил с тобой о доверии а ты
говорила со мной о ребенке
Я
говорил с тобой о ребенке а ты
говорила со мной о любви.
В его публикации по-русски в
России есть что-то глубоко
символическое - как бы возврат
блудного сына к отеческим
пенатам. А может, я
преувеличиваю, поддавшись
интонации переводчика.
|
